КЛИНИЧЕСКОЕ НАБЛЮДЕНИЕ № 47-Б

№ 47-Б. Экспонат: Аристарх Припухший. Среда обитания: комментарии.

Документальный фильм. Режиссёр — никто. Оператор — стыд. Хронометраж: бесконечность, потому что он не затыкается.

(Дисклеймер: этот текст — моя фантазия. Все черты персонажей гиперболизированы до такой степени, что от реальности осталась только буква «Р». Любое сходство с живыми или мёртвыми людьми — это случайность, совпадение или ваша паранойя. Я ничего не утверждаю, я просто шучу. Не нравится — не читайте)

Часть I. Среда обитания и первичный контакт

Перед нами — самец. Не мужчина. Не джентльмен. Не «мощный и разумный объективный мужик со здоровым взором», каковым он себя назначает в редкие моменты, когда ему удаётся открыть банку с огурцами и не расплакаться. Нет. Перед нами — Аристарх Припухший.
 
Имя говорящее. Аристарх — потому что он убеждён, что является судьёй. Припухший — потому что он именно такой: слегка отёкший от собственной значимости, как палец, который слишком долго сжимал чужую ширинку в попытке нащупать там мораль.
 
Его естественная среда обитания — комментарии. Не форум, не статья, не лекция. Именно комментарии. Тот самый слой ила на дне чужого высказывания, где копошатся существа, неспособные произвести собственное, но обладающие острым нюхом на чужие гениталии.
 
Аристарх не пишет. Аристарх реагирует. Он — рефлекс. Коленный. Только бьют не по колену, а по лбу, и не молоточком, а словом из пяти букв.
 

Часть II. Инцидент. Буквенная эрекция

Итак. В информационном пространстве появляется текст. Пишет его женщина. Она пишет о культуре. О мифах. О поэзии. О vagina dentata как архетипе. О Баркове как литературном явлении. О Джигурде как о… ну, Джигурде. О культе Приапа. О психологии. О том, как тело вплетено в язык, а язык — в тело.
 
Текст многослойный. В нём — юмор, анализ, отсылки, игра. В нём — мысль.
 
Аристарх открывает текст. Его глаза пробегают по строкам. Мозг, этот верный пёс Аристарха, обученный приносить только одну палку, радостно бросается вперёд. И приносит. Одно. Слово.
 
Всё остальное — мифы, поэзия, структура, метафора, ирония — исчезает. Растворяется. Как сахар в стакане, в который плюнули. Остаётся только одно слово, которое бьёт Аристарха по лбу с силой кирпича, завёрнутого в газету «Завтра».
 
И вот тут начинается оно.
 
У Аристарха случается то, что в клинической литературе принято называть ментальной эрекцией. Не метафорической. Не интеллектуальной. Настоящей. Физиологической. Слово «хуй» в чужом стихе вызывает у него ту же реакцию, что у подростка вызывает случайный кадр в браузере в 2007 году. Кровь приливает. Не к мозгу. Никогда не к мозгу. К другому месту. И от этого Аристарх злится. Потому что эрекция — не по расписанию. Эрекция — от букв. От алфавита. У него аллергия на кириллицу, но проявляется она исключительно в паху.
 
Он не способен отличить «хуй» в срамной поэме восемнадцатого века от «хуя» в пьяном голосовом сообщении. Для него это один и тот же хуй. Он входит в него. Физически. Буквы проникают под кожу. Это не чтение. Это половой акт, совершённый против воли Аристарха, и от этого он в ярости.
 
Он не может сказать: «Мне не нравится этот текст». Он может сказать только: «Она помешана на анатомии и сексуализме». Потому что если он скажет первое — придётся объяснить, что именно не нравится. А объяснять нечего. Нечего. Там просто слово. Но для Аристарха слово — это не знак. Слово — это предмет. Твёрдый. Влажный. Направленный лично в него.

Часть III. Диагноз: редукция

Женщина написала текст на три тысячи слов. В нём — мифология, культурология, поэтический анализ, психологический разбор, юмор, самоирония.
 
Аристарх выносит вердикт: «Обычная девушка, помешанная на анатомии и сексуализме, лишённая чувства самодостоинства и базовых моральных принципов».
 
Три тысячи слов. Мифы. Поэзия. Культура. А в сухом остатке — «анатомия и сексуализм».
 
Это как прийти в Лувр, посмотреть на «Свободу, ведущую народ», и сказать: «А чё, титьки торчат. Неприемлемый контент».
 
Это не критика. Это спазм. Это человек, который видит в калейдоскопе только одно стекло и решает, что весь мир — это стекло. Остальные двенадцать для него не существуют. Они не то что не важны — они не зарегистрированы. Его мозг не обрабатывает их. У него нет драйвера.
 
Он называет её глупой. Говорит, что она использует ИИ. «Ручаюсь интуицией и банальным анализом текста головным мозгом», — заявляет он. И вот тут камера должна сделать крупный план его лица, потому что в этот момент Аристарх разоблачает искусственный интеллект с помощью интеллекта, который сам не прошёл проверку на подлинность. Его «банальный анализ головным мозгом» — это анализ головного мозга, который банально не справляется. Который зависает на втором слове. Который видит «хуй» и уходит в синий экран.
 
Он не может доказать, что она использует ИИ. Он чувствует. Интуицией. Той самой интуицией, которая подсказывает ему, что Фредди Меркьюри — не легенда, потому что гей. Той самой интуицией, которая подсказывает ему, что Мона Лиза — «просто жаба-девушка». Интуицией пещерного человека, который видит огонь и решает, что это злой дух.

Часть IV. Гастрономический конфуз, или Плесневелый хлеб на блюде амбиций

Аристарх пытается метафоризировать. Он хочет быть поэтом. Ну, хотя бы в комментариях. И он пишет:
 
«Вот принесли на блюде говно. Вонючее говно. Хотя нет. Возьму помягче. Принесли тебе на блюде кусок плесневелого хлеба».
 
Он начинает с говна. Потом сам себя одёргивает. Берёт помягче. Плесневелый хлеб. Но проблема в том, что он уже сказал «говно». Оно уже в тексте. Уже в воздухе. Уже на его собственных пальцах, которыми он стучал по клавиатуре. Он хотел сказать «говно», но испугался. Поэтому сказал «плесневелый хлеб». Но все видели, что он хотел сказать «говно». И все видят, что он хотел сказать «говно». И он знает, что все видят. И от этого хлеб в его метафоре плесневеет ещё сильнее.
 
Это человек, который не может определиться, что ему подали — отходы или выпечку. Не может определиться, ругается он или критикует. Не может определиться, он рыцарь или он просто мужик, который увидел слово и обиделся.
 
А потом он пишет: «В моём видении ты мощный и разумный объективный мужик, который зрит на мир адекватным и здоровым взором».
 
Он говорит это другому мужчине. С интонацией. С придыханием. Как будто вручает орден. «Ты мощный. Ты разумный. Ты объективный. Давай вместе воззрим». Он воззрит. Не посмотрит. Не глянет. Воззрит. Словно у него не глаза, а два телескопа, направленных в бездну чужих гениталий.
 
И в этот момент он — не критик. Он — человек, который не может открыть банку с огурцами и просит соседа: «Брат, ты мощный, ты разумный, воззри на эту крышку».

Часть V. Джидайский меч и лупа для чужих трусов

«Короче, слагаю свой джидайский меч и предоставляю вердикт тебе».
 
Он складывает меч. Пластмассовый. Из набора «Звёздные войны» за 199 рублей из «Детского мира». Складывает его аккуратно. И достаёт из кармана лупу. И наклоняется. И начинает разглядывать. Чужие трусы. Чужие стихи. Чужие слова. Чужую женщину, которая имела неосторожность написать «фаллос» в контексте культа Приапа.
 
«Джидайский». Не «джедайский». Джидайский. Потому что Аристарх не знает, как правильно. Но знает, что это звучит мощно. Как звучит мощно «мощный и разумный объективный мужик». Как звучит мощно «здоровый взор». Он коллекционирует мощно звучащие слова, как сорока коллекционирует фольгу. Блестит. Но не греет.

Часть VI. Проект «Изоляция», или Кружок по интересам, где главный интерес — не интересовать собой никого

А теперь — самое занимательное. Аристарх не просто недоволен. Аристарх мобилизует.
 
Он пишет: «Здесь важно грамотно обойти стену изоляции и кооперированно загнать её в тупик».
 
Кооперированно. Загнать. В тупик. Женщину. За слово.
 
Он не пишет: «Мне не нравится». Он пишет: «Избавить ленту от навязывания неприемлемого контента». Как будто лента — это стена в подъезде, а женщина — надпись, которую нужно закрасить. Как будто он — санитар. Как будто у него мандат. Как будто кто-то выдал ему бумажку: «Аристарху Припухшему разрешается кооперированно загонять».
 
Он сравнивает это с шахматами. Стена из пешек. Ни одна не может двинуться. И нужно «грамотно обойти». Он говорит о живой женщине, которая пишет о мифах и поэзии, как о позиции на доске. Как о проблеме. Как о насекомом, которого нужно кооперированно прижать тапком.
 
Это не критика. Это не дискуссия. Это групповая мастурбация, где руки заменены комментариями, а оргазм — это момент, когда женщина замолкает. Он созывает других не потому, что прав. А потому что в одиночку его эрекция от букв недостаточно убедительна. Ему нужны свидетели. Ему нужно, чтобы кто-то сказал: «Да, Аристарх, ты мощный, ты разумный, давай вместе воззрим».
 
Это кружок по интересам. Где главный интерес — не интересовать собой никого. Где участники трутся гениталиями о клавиатуру и монитор, называя это «гражданской позицией».

Часть VII. Фредди Меркьюри и спазм

А теперь — контрольный эксперимент. Лаборант ставит перед Аристархом запись «Bohemian Rhapsody». Шесть минут. Голос, от которого плачут камни. Опера внутри рока. Вселенная внутри песни.
 
Аристарх слушает. Его лицо напрягается. Брови сходятся. Губы поджимаются. И он выносит вердикт:
 
«Гей».
 
Не «какой голос». Не «какая структура». Не«какой диапазон». Гей. Одно слово. Как кирпич. Как то самое слово из текста женщины. Та же реакция. Тот же спазм. Та же неспособность услышать что-либо, кроме одного факта, который заслоняет собой всё.
 
Фредди Меркьюри для него — не голос поколения. Фредди Меркьюри для него — голос, который звучит недостаточно гетеросексуально. Словно у гетеросексуальности есть тембр. Словно ориентация — это нота, которая фальшивит в личной партитуре Аристарха. Словно у каждой ноты есть справка от уролога.
 
Его гомофобия — это не убеждение. Это не позиция. Это спазм. Это паника. Он боится, что если признает величие Меркьюри — если почувствует эту музыку всем телом, — то это что-то скажет о нём самом. Что-то, что он не готов произнести. Что-то, что живёт в нём и стучится изнутри, как та самая буква «х», которую он так яростно ищет в чужих текстах.
 
Он ненавидит геев так же яростно, как ненавидит слово «хуй» в стихах. В обоих случаях он боится одного и того же: что объект его ненависти окажется внутри него самого. Что он сам — та самая нота. Что он сам — то самое слово. Что он сам припухший не только от значимости.

Часть VIII. Мона Лиза и жаба-девушка

Для полноты клинической картины — ещё один срез. Аристарх смотрит на Мону Лизу.

«Просто тётка, которую нарисовал великий художник. Эксперты-чуваки с маской смысла нахваливают. Просто тошно. Я вижу только жабу-девушку. Художник великий, а девушка простая. Ну вот что там ядерного?»
 
Он смотрит на самый знаменитый портрет в истории человечества и видит жабу. Не технику. Не свет. Не композицию. Не загадку. Не пятьсот лет интерпретаций. Жабу.
 
Потому что Аристарх не способен видеть слои. Ни в Моне Лизе. Ни в поэзии. Ни в мифе. Ни в музыке. Он видит одно. Поверхность. Точку. Пятно. Он смотрит на телескоп и видит трубу. Смотрит в трубу и видит стену. Смотрит на стену и видит пятно. И объявляет пятно — объективной реальностью. А всех, кто видит больше, — «экспертами-чуваками с маской смысла».
 
«Что там ядерного?» — спрашивает он. Ничего, Аристарх. Ничего ядерного. Ядерное — это то, что происходит в твоей голове, когда ты видишь слово из трёх букв и не можешь его развидеть. Это твой реактор. Твой личный, маленький, припухший реактор, который не справляется с охлаждением.

Часть IX. Рыцарь без доспехов, но с матом

И вот тут — вишенка. Вишенка на плесневелом хлебе.
 
Аристарх позиционирует себя. Он — рыцарь. Он не использует обсценную лексику. Он не флиртует. Он — высоконравственный. 
 
Конечно, не флиртует. Не с кем. Не потому что он выше этого. А потому что сам факт флирта с Аристархом — это как флирт с влажной губкой. С припухшей, одышливой губкой, которая пахнет плесневелым хлебом и джидайским мечом.

А за кадром — за кадром Аристарх ругается так, что сапожник из портового кабака покраснел бы и попросил пощады. За кадром Аристарх пишет матом столь густым, столь многоэтажным, столь изобретательным в своей низости, что кажется, будто он учился этому. Долго. С любовью. 
 
Он хочет казаться храмом. Мраморным. С колоннами. С хором. С ладаном. А на деле он — жестяная кружка с надписью «Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ, МАМА», в которой кто-то давно загасил окурок, налил недопитый кефир и оставил на подоконнике в коммуналке. Снаружи — надпись про любовь. Внутри — кефир с окурком. И он эту кружку поднимает над головой. И говорит: «Узрите. Я — чаша Грааля». А кефир капает. На парадную мантию. На «здоровый взор». На джидайский меч.

Часть X. Целостный мужчина (для контраста)

А теперь — контрольная группа.
 
Целостный мужчина открывает стих. Видит слово из пяти букв. В поэме. В строфе. Рядом с «небеса» или «вечность» или чем там Барков рифмовал. И что делает целостный мужчина? Ничего. Хмыкает. Может, усмехнётся. Может, скажет вслух: «Ну, Барков». И перелистнёт. Потому что для него это слово в стихе — это слово в стихе. Звук. Ритм. Эпоха. Хулиганство, ставшее классикой. Не кирпич. Не вторжение. Не чей-то влажный палец, направленный лично ему в лоб. Просто буква. В строке. В книге. Которую можно закрыть и пойти делать чай.
 
Целостный мужчина слушает «Bohemian Rhapsody». И слышит музыку. Голос. Драматургию. Шесть минут, в которых живёт целая жизнь. Он не считает ноты на гетеросексуальность. Не сверяет тембр с ориентацией. Он просто слушает. И ему хорошо. И ничего внутри него не спазмирует. И ничего не припухает.
 
Целостный мужчина не приходит в комментарии к женщине со словами: «Я НЕ ДУМАЮ О ГЕНИТАЛИЯХ». Потому что ему не нужно это говорить. Потому что он действительно не думает. Потому что у него нет буквенной эрекции. Нет аллергии на алфавит. Нет несостоявшегося романа с собственным интеллектом. У него просто — текст. И он просто — читает. И между ними нет полового акта. Нет насилия. Нет вторжения. Есть глаза, буквы и тишина, в которой можно спокойно перелистнуть.
 
А Аристарх остаётся. Один. Наедине со своей неконтролируемой реакцией. Как подросток, который не знает, куда деть руки. Который увидел слово. И не может его развидеть. И злится. И пишет. И кооперируется. И воззрит. И складывает джидайский меч. И достаёт лупу. И наклоняется. И смотрит. И видит. И не может отвернуться.
 
Потому что проблема не в тексте. Проблема не в женщине. Проблема не в слове.
 
Проблема в том, что Аристарх не может совладать. Ни с образом, который рождается в его собственной голове. Ни со смыслом, который ускользает от него, как угорь из мокрых пальцев. Ни с собой.
 
Это не критика. Это импотенция. Интеллектуальная. Эмоциональная. Тотальная. Он не способен овладеть текстом — и поэтому хочет, чтобы текст замолчал. Чтобы женщина замолчала. Чтобы слово исчезло. Чтобы никто и никогда не написал тех пяти букв, от которых у него встаёт. Не тело. Злость. Но она тоже стоит. И она тоже не по расписанию.

Финал. Диагноз.

Аристарх Припухший не борется с пошлостью. Аристарх Припухший борется с собственным возбуждением от этой пошлости, в котором боится признаться даже себе. Даже в три часа ночи. Даже в пустых комментариях. Даже когда никто не видит, как он перечитывает. Снова. И снова. И воззрит.
 
Его гомофобия — это не мораль. Это судорога. Это страх перед собственной музыкой, которая звучит внутри и которую он не смеет включить.
 
Его призывы к травле — это не защита общества. Это мастурбация. Жалкая, кооперированная, с лупой и шахматной метафорой.
 
Его рыцарство — это картонная декорация, за которой сидит мужик и шепчет в микрофон слова, от которых вянут уши.
 
Он хочет, чтобы женщина замолчала. Не потому что она написала плохой текст. А потому что её слова — это зеркало. И в этом зеркале Аристарх видит себя. Припухшего. Воззрящего. Складывающего пластмассовый меч. С лупой. Над чужими трусами. С эрекцией от алфавита. С гомофобией вместо слуха. С жабой вместо Моны Лизы.
 
И это отражение ему не нравится.
 
А Фредди Меркьюри тут ни при чём.

Он просто пел.

Конец наблюдения. Экспонат возвращается в естественную среду обитания. То есть в комментарии. Там он будет кооперированно загонять. Там он будет воззрить. Там он будет складывать меч и доставать лупу. Там он будет припухать и мастурбировать.

Следующее наблюдение — через пять минут. Он уже пишет новый комментарий. Про анатомию. Про сексуализм. Про то, что он не думает о гениталиях.

Он думает только о гениталиях.

Он не думает ни о чём другом.

Никогда.



[Титры идут под «Bohemian Rhapsody». Аристарх в зале закрывает уши. Но мы слышим. Мы всё слышим.]