Медные трубы Клементины Егоровой

Клементина Егорова входит в комнату так, будто комната должна перекреститься. Семьдесят лет, платочек под подбородком, юбка до пола, в глазах — влажный огонь человека, который только что отстоял три часа на всенощной и теперь готов нести свет. Буквально. В глаза. Паяльной лампой. Она садится на табуретку в своей девятиметровой комнате на окраине Челябинска — между плакатом Ника Картера в распахнутой рубашке и иконой Николая Чудотворца, между которыми, если прищуриться, прослеживается некая композиционная рифма, — садится и говорит: «А знаете, дети мои, я ведь женщина состоятельная. У меня три квартиры в центре, дача, машина». Дети смотрят на обои, которые отходят от стены четвёртый год. На плиту, где одна конфорка работает, а вторая — философствует. На потолок, с которого капает так ритмично, будто он отбивает бит для «Everybody (Backstreet's Back)». Клементина не замечает. Клементина уже в эфире.
 
И вот тут начинается самое вкусное.
 
Клементина считает себя оплотом. Не человеком — оплотом. Столпом. Несущей конструкцией нравственности в этом прогнившем мире. И чтобы доказать, что она выше — она методично, с удовольствием, с причмокиванием спускается ниже. Ниже тех самых грешников, которых пришла обличать. Видите, как это работает? Это не лицемерие. Лицемерие — это когда ты втихаря. А Клементина делает это с открытым забралом и криком: «Я СЕЙЧАС ВАМ ПОКАЖУ, КАК НАДО ЖИТЬ, ТВАРИ БЕЗДУХОВНЫЕ», — после чего выдаёт тираду, от которой портовый грузчик в Кронштадте покраснел бы и вышел покурить. И вы сидите, и вы не можете отвернуться, потому что она уже смотрит на вас, и в её глазах вопрос: «Ну? Что молчим? Нравится быть скотом?»
 
А теперь представьте. Кто-то в чате написал: «Солнышко, у тебя красивые глаза». Просто. Два слова. Флирт. Может, даже не флирт — может, человек просто увидел красивые глаза и написал. Клементина видит это. Клементина чувствует это. Где-то в районе солнечного сплетения у неё щёлкает предохранитель, и дальше начинается то, что в криминалистике назвали бы «аффект», а в психиатрии — «интересный случай».

Она пишет. Не «фи». Не «как не стыдно». Она пишет: «АХ ТЫ Ж СРАНЫЙ КОЗЁЛ, ТЫ ЧТО ТУТ ОРГИЮ РАЗВЁЛ, ТЫ ЧТО ТУТ СОДОМ УСТРОИЛ, Я ТЕБЕ СЕЙЧАС ГЛАЗА ВЫКОЛЮ И В ЖОПУ ВСТАВЛЮ СВЕЧКУ ИЗ ХРАМА». Три предложения. Ни одного существительного, которое можно произнести при детях. И это пишет женщина, которая утром стояла перед иконой и шептала: «Господи, помилуй». И она не видит противоречия. Потому что в её голове это не противоречие. В её голове это миссия. Она не ругается — она очищает. Как напалм очищает лес от подлеска.
 
И ладно бы просто флирт. Ладно бы просто «красивые глаза». Но Клементина дорисовывает. Ей мало. Ей нужно, чтобы за невинным «солнышко» стоял как минимум групповой ритуал с участием козла и трёх нотариусов. Она берёт диалог из двух реплик и превращает его в сценарий, от которого маркиз де Сад сказал бы: «Матушка, полегче, у меня фантазия не резиновая». Фаллосы ей мерещатся в запятых. В многоточиях она видит то, что многоточия, в общем-то, подразумевают, но не настолько буквально, Клементина, не настолько.
 
А теперь вопрос, который я задам не ей — ей бесполезно, она уже пишет четвёртый комментарий про «ваших шлюх» и ставит восклицательные знаки, как гвозди в крышку гроба. Вопрос вам: вы когда-нибудь видели, как семидесятилетняя женщина в пуховом платке набирает слово из трёх букв со скоростью двести знаков в минуту и при этом пританцовывает под «I Want It That Way»? Вы видели? Нет? А Клементина — да. Клементина — это и есть тот вид.
 
И вот мы подходим к вишенке. К тому самому моменту, когда Клементина, разгорячённая, с платком съехавшим набекрень, с пальцем, воздетым к монитору, вдруг вспоминает: «А Я-ТО, между прочим, в этой сфере работала! Я-ТО знаю, что такое разврат! Я модератором была!» На порносайте. Она говорит «порносайт» с такой гордостью, будто говорит «Министерство культуры». Грудь колесом. Подбородок вверх. «Я видела всё. Я чистила авгиевы конюшни».
 
И тут кто-то — ну, допустим, я, потому что кто-то должен, — мягко замечает: «Клементина Петровна, это была эротическая социальная сеть. Там люди стихи писали. И анкеты. С графой «любимый цвет»».
 
И Клементина вспыхивает. Не потому что её поймали на неточности. А потому что ей нужен порносайт. Ей нужна эта строчка в резюме мученицы. «Я была в аду и вернулась». А «я модерировала анкеты, где люди указывали, любят они кошек или собак» — это не подвиг. Это не крест. Это трудовая книжка. И Клементина не может жить без креста. Ей физически необходимо, чтобы за спиной был грязный опыт, от которого она отмылась благодатью. Иначе она просто пенсионерка в чулане. А так — она воин. Ветеран. Человек, который знает изнанку.
 
И знаете, что она делает после этого? Она открывает новую вкладку. И пишет. Матом. Про то, какие все вокруг животные. Про то, что молодёжь — это скот. Про то, что соседка Зинаида — шлюха, потому что покрасила губы. Про то, что священник отец Геннадий — бездарь, потому что проповедь длилась двадцать минут вместо сорока. Пишет крупно. С ошибками. С тремя восклицательными знаками после каждого слова. И из колонок в этот момент Брайан Литтрелл поёт: «You are my fire, the one desire». Клементина подпевает. Клементина знает слова. Все четыре альбома. Наизусть. На русском. Перевела сама. В 2003-м. В тетрадку в клеточку. Тетрадка лежит под иконой.
 
И она хочет говорить о храмах. Только о храмах. О куполах. О том, как правильно класть поклоны. О том, что в двенадцатом веке архитектура была честнее. И если вы, не дай бог, в этот момент скажете: «Клементина Петровна, а я вчера в кино ходил» — всё. Вы враг. Вы не понимаете. Вы против неё. Вы часть того самого заговора, который не даёт миру оценить её духовную высоту. Потому что мир обязан оценить. Мир должен сесть и слушать про стропильную систему Никольского собора. А если не хочет — значит, мир прогнил. А если прогнил — значит, его надо обложить трёхэтажным матом. Во имя Господа. Под Бэкстрит Бойз. В девятиметровой комнате, где с потолка капает.
 
И вот она сидит. Семьдесят лет. Платочек. Плакат Ника Картера смотрит на неё с любовью и лёгким страхом. На плите остывает чайник, который кипятился трижды, потому что Клементина отвлекалась на комментарии. За окном Челябинск — серый, честный, равнодушный. Клементина пишет четыреста сорок четвёртый пост о том, что все вокруг — животные. Ставит точку. Перекрещивается. Включает «Shape of My Heart». Шепчет: «Господи, прости их». И добавляет, уже громче, уже с нажимом: «Потому что они реально тупые, Господи. Ну реально. Ты посмотри на них. Ты посмотри».
 
И вы смотрите. Вы не можете не смотреть. Она не даёт. Она берёт вас за подбородок — цепкими, сильными пальцами женщины, которая три года модерировала не порносайт, а эротическую соцсеть, но убедила себя, что порносайт, — и говорит: «Смотри. Смотри на меня. Я святая. А ты — нет. И сейчас я тебе объясню почему. Матом. Под Бэкстрит Бойз. Садись. Чай стынет».
 
И вы садитесь. Потому что деваться некуда. Потому что медные трубы взорвались, и осколки разлетелись, и один из них — вот этот, маленький, остренький — торчит прямо перед вами, в платочке, и говорит: «Ну? Я жду. Что молчим?»
 
А что сказать-то.
 
Ник Картер на плакате тоже молчит.
 
Он давно понял: спорить бесполезно.